ЕС СОЯ. О СТИХАХ, О ВОЛШЕБСТВЕ И О ЛЮБВИ. И О ЛЮБВИ К МАРИИ ЧАЙКОВСКОЙ.
интересно,
тепло ли сейчас в твоем городе?
как то пресно
во рту
по утрам
хлам
постоянство лиц
в моей палате — комнате.
прийдет сестра в белом
и как то не смело
введет инъекцию зимы
мне под кожу.
теперь мы похожи
только от этого не лучше нам
а так хотелось весны
хотя бы миллиграмм
ее под кожу.

хочу к тебе
ты тоже?

#ессоя

«Я тебя люблю беспредельно и прочно, а иначе мне неинтересно», — играет на повторе у меня в наушниках уже какую неделю. Это песня Марии Чайковской, как и еще многие, поселившиеся в моем телефоне и написанные где-то далеко, в Одессе, в соавторстве с поэтом Евгением Соей, на чьем концерте я была пару лет назад, и кому эти строчки посвящены.

— Это очень здорово, когда получается найти себя в песнях или стихах, — кивает он мне. И тут я понимаю, что вот еще буквально полчаса назад я стояла около Б/У и слушала уже привычные уху песни, и вдруг тот, кто только что звучал в наушниках, сидит перед тобой, в красно-черной комнате и вместе с тобой рассуждает о любви. Волшебство какое-то.

— Какой раз ты в Нижнем?

Все разговоры с чего-то начинаются.

— Кажется, десятый. Мне нравится здесь, я выступал в Соли, в баре Mesto, на квартирнике. Публика у вас хорошая.

— А вообще за тур сколько городов посещаешь?

— В этот раз около сорока.

— Выматывает, устаешь?

— Да ты знаешь, нет, не сильно. Тяжелое — это организационные моменты. Читать не тяжело.

— Ты больше отдаешь или получаешь?

— У меня нет внутреннего бухгалтера. Что-то отдаю, что-то получаю. Сейчас, конечно, уже нет той романтики путешествий, что была раньше, но на этом топливе все еще можно ездить. В основном все концерты хорошие. Плохие концерты — это как ссориться с любимой девушкой.



Он рассказывает, как будто сразу, здесь же, за этим столом, на ходу, пишет новый стих, так свободно льется повествование, и он как будто знает уже, что говорить. Рассказывает он, кстати, премило — немного смущаясь, опуская голову и отводя глаза далеко вниз, как будто себе в подмышку.

— Что такое любовь? — задаю я ему главный сразу, заветный.

— Я не знаю.

— Знала, что так ответишь, но решила попытаться.

— Любовь она как река, — он немного задумывается. — Она может быть спокойна на одном берегу, а на другом будет безумное течение. Сегодня одно, завтра другое. Главное, что она есть.

— Да.

— У меня бы период отсутствия любви. Вот это было страшно. Когда внутри пусто. Он совпал с популярностью, так получилось. Вышло две книги, я начал ездить по гастролям, увидел залы, почувствовал, как бы это ни было сейчас сказано, полный кошелек, но…тогда это было не важно. Я смотрела на это и…и что? Как будто я ксерокс. Каждый день похож на предыдущий, вот оно все есть, а того самого нет.

Отсутствие любви. Но слава Богу, этот период закончился. Если же говорить о невзаимной любви, то она как раз таки и есть самая непорочная, чистая, кристальные чувства. Главное, что любовь есть.



мы с тобой сыграли в города.
ты уехала в свой.
я в свой.

сыграли по-взрослому. навсегда.
думали все уляжется

по ночам ты слышишь вой
тебе не кажется.

— Есть ли какой-то стих, в котором больше всего боли?

— Боли? — он слегка прищуривается, продолжая движение, не сидит спокойно ни минуты.

— Да, все стихи, они же от страданий.

— Нет, стихи — это эмоции, это фиксация момента, и в моем случае это скорее светлая история, чем темная. Такое счастье, когда получается стих таким, каким его видишь в начале.

Конечно, я их перечитываю, мои стихи, а недавно делали сборник из всех стихов, которые были когда либо, и пришлось перечитать их все. Я был удивлен своей подростковой смелостью в первых из них, сейчас бы я на это не решился.

— Сколько тебе лет?

— 24.



— Конечно, бывало всякое, — он как будто отвечает на мои мысли о том, что, может, и не происходило в жизни ничего трагичного?

— Были больные расставания с девушками, смерть отца почти 13 лет назад, но я просто жил дальше. От некоторых потерь остаются черные дыры, дыры, которые ничем не заполнишь, ни временем, ни философией, ничем. Но как жить без потерь?

— Да, это жизненный опыт.

— Мои стихи — это крестраж, если хочешь, сгусток энергии, ритмическая составляющая, неважно, это то, что течет из меня. Я пишу тогда, когда не писать невозможно. Приятно, что ты в моих стихах находишь себя, когда такое получается, а это случается обычно в сложные минуты, я думаю о том, что вот, человек тоже это чувствовал, ему было больно, но он же выжил, прошел, значит, и у меня получится. Я не так часто «нахожу» себя в ком-то, но однажды это был Бродский, когда я сидел в такси и думал, уезжать от девушки или нет, а по радио заиграло «Я сижу у окна, я помыл посуду, я был счастлив здесь, но уже не буду».

Именно это мне в нем и интересно сейчас — я вижу в его текстах столько любви, что мне интересно, каково это, когда молодой человек так сильно чувствует.

знаешь, когда до дрожи
все принципы и прочее — долой.
не поезда, а твоя мягкая кожа
меня возвращают домой.
— Ты счастлив?

— Да, я счастлив находиться в моменте здесь и сейчас, если это достойное здесь и сейчас. В туре есть такое ощущение, да. Но за этот тур я плачу очень высокую цену — отсутствие любимого человека рядом. Порой мне кажется, что это слишком высокая цена.



— Давай про Машу?

— Ну а что про Машу, — оглядывается на экран телефона. — Мы знакомы 7 лет, но точку отсчета наших отношений выделить нельзя. Как обычно, все запутано.

это, конечно, совсем по олдскулу,
но я отдал бы душу черту,
чтоб еще раз
поцеловать
твои скулы.

— Смотри, это так удивительно, что вы вместе исполняете произведения. Каково это, не только отдать себя тому человеку, которому все это посвящено, но и почувствовать, что он встал рядом и поддержал тебя?

— Действительно, это большая редкость. Но я думаю, что эта гармония, которая появляется у нас, когда мы вместе на сцене — это тот миг счастья, который мы, наверное, заслужили. Да, мы приедем в Нижний, весной, скорее всего.

Комната холодная, но он говорит о Маше, и становится теплее.

— Я заметил, что с возрастом как будто стало меньше времени. В сутках становится меньше часов. Я раньше все успевал — и погулять, и почитать и попутешествовать. Сейчас нет. Оно ценно. И мы делаем выбор, чем его заполнить, но я не уверен, что мой выбор сейчас — это абсолют. Сейчас я пишу стихи и читаю их, но вдруг потом мне захочется что-то другое?





— У тебя есть стих о том, что волшебство — это…и ты перечисляешь много деталей. Так, ну, волшебство для тебя — это…?

— кудри, в которых запутались твои пальцы.
— простуда. двое влюбленных лежат под одним одеялом — болеют. кушают чеснок и им все равно на запах изо рта и внешний вид. они совсем любят друг друга.
— любовные письма. они идут дольше обычных.

— Это когда вместе. В одиночестве полноценному волшебству не случиться, каким бы самодостаточным ты ни был. Вместе счастье.



Он уходит готовиться к концерту, а я немного оглядываюсь по сторонам, когда он снова возвращается и вручает мне книгу: последняя.



Я листаю ее и погружаюсь в мир стихов Евгения Сои, которые немного будоражат все внутри, потому что ты понимаешь, что они написаны мужчиной, который любит, сильно любит, и он говорит с тобой на своем языке. Он какой-то родной с вот этим невыспавшимся взглядом и привычкой убирать волосы назад. Наверное, это и есть главное признание поэта — когда его стихи настолько глубоко входят в читателя, что он воспринимает поэта своим другом. Наверное, это очень круто, что мужчина не боится признаваться в своих чувствах и дает им возможность течь из себя и превращаться в точные и меткие слова.





И весь следующий день, пока я шла по делам по этой просто осени, вместе с песнями Маши Чайковской у меня в голове играла фраза:

«Здесь, в туре, я плачу за свои стихи присутствием Маши рядом. Порой эта цена кажется мне слишком высокой».

Вам обязательно понравится
Made on
Tilda